Perverts & Pits

Ужасно милая киношка про то, как несколько активистов гей-комьюнити собирали деньги в поддержку бастующих шахтёров в середине 80-х. Ну и понятно, с одной стороны лондонские королевы, периодически грозящие явиться in full drag, и лесбиянки-веганки (no, really), а с другой такой small town рабочий класс. Очень рабочий. Но в результате как-то они все сдружились, и хотя забастовку пришлось прекратить в итоге (ну, это не спойлер, тут все знают, чем кончились эти забастовки, и пол-страны до сих пор ненавидит Тэтчер for good reasons вообще-то), в следующем году на гей-прайд в Лондоне приехало несколько автобусов с суровыми уэльскими шахтёрами. И лейбористы включили права геев и лесбиянок в свою повестку примерно тогда же при единогласной поддержке шахтёрского профсоюза.

Ни пса я про эту страну не знаю и не понимаю, куча всего мне ужасно не нравится, но вот как британцы умеют вдруг — раз и объединиться, из ничего, на коленке сколотить какой-нибудь комитет и делать, что должно, — это конечно любовь и восхищение.

Advertisements

The Long Take by Robin Robertson

For whatever reason you refuse to feel this space we’re in
To know it’s insanity, really know it
Whatever your particular anaesthetic is, that you hold onto so desperately
The thing I mean that makes you think you know who you are
Whatever that thing is that you allow to keep you sane
Your ace in your hole
The psyche that keeps you from trying to guess what your pimp has in store for you
Whatever keeps you from screaming out at this very moment in absolute and sheer horror
Whatever you fuck your brain with, whatever that is
Whatever that is
It’s a lie
It’s a lie.

Peace in the Valley, a song by Alabama 3

 

Я очень удивлюсь, если Букера дадут этой книжке. (Но она лучшая из этого шортлиста, по-мо, и вообще очень хорошая.)

Continue reading “The Long Take by Robin Robertson”

Everything Under by Daisy Johnson

Миф об Эдипе плюс “кто-то страшный живёт под водой.”

Мне, признаться, кажется, что с сегодняшней этикой миф об Эдипе монтируется плохо (как и, например, “Укрощение строптивой” или “Много шума из ничего”), потому что это у Софокла “Царь Эдип” был внутренне непротиворечивой историей, а с точки зрения сегодняшней более или менее общей этики Лаий — трусливый мудак (младенцу ножки эть! и на мороз), Эдип — гневливый мудак (ему на ногу наехали, а он сразу убивать), а Иокасту вообще никто не спрашивал. Если чуть серьёзней (но только чуть), то идейно это очень взрослая такая история и не про недозволенный секс с мамой, конечно, и даже, простите Пропп, не про воцарение путём насильственного переворота, а про ужасающую совершенно непереносимую вину, хотя ты в целом не при делах и хотел как лучше, ну и про неизбежность себя самого (а мог бы и не так сильно посохом-то!). Трагедия в том числе и в несправедливости — сильнее всего предсказания всякой дряни действуют на людей, которые не хотят делать зла и страдают через желание поступить правильно.

У Джонсон инфантильная Иокаста сломала жизнь двум ни в чем не повинным детям без какой бы то ни было мотивации или истории, просто потому что авторше захотелось интерпретировать миф и подмешать к нему колориту в виде варенья местного фольклора.

Что у неё вышло неплохо, так это атмосфера, все эти люди, живущие на баржах — я их тут по соседству часто наблюдаю, и верно они такие полуцыгане: сами дикие, дети на домашнем обучении, вид у них нездешний. Поверишь, в общем, что ни в полицию, ни в скорую звонить не будут в случае чего, а сами разберутся. Но я б про этот волшебный народ почитала без сложного лица и эдиповщины, тем более более так неловко исполненной.

В аннотациях упирают на то, что мать с дочерью, живущие на лодке, изобретают свой собственный язык, и я, признаться, очень это предвкушала. Но символика тайной речи как-то теряется, рассыпается, ни с чем особенно не монтируется. Героиня работает лексикографом, но это не имеет никакого значения — кроме того, что она может работать из дома и брать выходные за свой счёт при необходимости, big deal. Да, по юности этот язык, которым не владел ни один человек в мире, кроме покинувшей её матери, как бы итожил, делал окончательным её сиротство, но, если честно, можно было без этого обойтись. Ни в кого это ружьё не стреляло, просто время от времени авторша им потрясала, ну и дальше о своём.

Кто-то страшный в конце оказывается старым мифическим чудовищем, и своими когтистыми лапами вдруг переставляет книжку на полку с магическим реализмом (потому что, в принципе, всё, что до этого можно так или иначе считать реалистическим с некоторыми допущениями). И оно опять как-то ни к чему не привешено, а просто — вот такие они странные люди на реке, для них тут обустроена параллельная вселенная с волшебными тварями. У прошлогодней номинантки Фионы Мозли эти твари были к месту, у неё и рассказчик, и сестра его, и прежде всего отец — не совсем люди, в лучшем случае эльфы-полукровки, и на это работал и стиль изложения, и сюжет, и шероховатости абсолютно всех взаимодействий, которые у героев случались с окружающими людьми. Здесь всё как-то рассыпается, не становится единой историей, а остаётся набором приёмов.

И чёт я тут совсем как зануда уже выступаю, но я именно эту книжку из короткого списка отметила и ждала, а она вон как, она вон что. Обидно, потому что отдельные описания сырых рассветов на канале со скрипучими баржами и туманными клочьями над водой, со смутным страхом и незримой опасностью были вполне хороши. Но и только.

The Overstory by Richard Powers

All good stories kill you a little. They turn you into something you weren’t.

Дочитала Пауэрса, хожу разглядываю деревья. Оно конечно литература идей, ну вот у Этвуд так же, но талантлив — не отнимешь, хоть на мой вкус ему недостает безумия, чтобы было прямо ух! Но сделано хорошо, добротно так. Хотя не знаю, где там букеровское жюри узрело такое уж новаторство формы: ну нелинейное повествование, несколько нью-эйджевый, чуточку стыдящийся сам себя магический реализм (то есть при желании можно притвориться, что его там нет), смешение стилей, но аккуратное такое тоже, без американских горок каких-то — так он ничего этого не изобрел, Пауэрс. Хотя, может, они считают его манеру письма каким-нибудь “лиричным постмодернизмом”, кто их знает. В целом, как по мне, у Пауэрса получился такой роман — не роман, а Борис Борисыч Гребенщиков: умный, добрый, сложный, буддоподобный, светлый и красивый, но без неистовства, не оу йеее рокэнролл, нет.

“It amazes me how much they say, when you let them. They’re not that hard to hear”. The man chuckles. “We’ve been trying to tell you that since 1492”.

They — это деревья, хвойные в данном случае. Восхищенный наблюдатель — Ник, один из центральных персонажей. Всего их 9 — художник, инженерица, психолог, супружеская пара адвокат и стенографистка, бывший военный, программист, ученая и студентка, которая… впрочем, наверное, дальше уже будет спойлер.

У всех этих людей так или иначе что-то в жизни определили деревья. Все эти истории тем или иным образом пересеклись, срифмовались, сплелись в одну. Пафос романа в том, что самые удивительные и прекрасные существа, появившиеся за 4 млрд лет творения, сегодня нуждаются в помощи — и, может быть, уже даже слишком поздно, но попытаться помочь им необходимо, жизненно важно, даже если одну, маленькую и отдельную, человеческую жизнь это разрушит до основания.

Кто эти существа, как можно их спасти и чем для этого придётся пожертвовать, герои узнают в своё время, заплатив каждый свою цену.

Всё потому, что Ричард Пауэрс однажды узнал, что редкие древние хвойные леса у него на заднем дворе стремительно исчезают, потому что кто-то где-то максимизирует профит, ну и стружка стучит ему в сердце с тех пор, и бойкое перо, таксть, служит идее.

Экологический пафос в этот раз пронял даже меня: хоть я и не люблю этот гилт-трип, но у Пауэрса сильная вовлеченность и нельзя не среагировать, когда нечто настолько сложное и прекрасное гибнет до такой степени глупо и напрасно. Если совесть ленива и неповоротлива, на помощь приходит эстетическое чувство, и мне всегда казалось идиотством рубить сосну, чтобы произвести бессмысленные рекламные листовки. (The irony of writing environmental fiction and having it published on paper is not lost on Powers, but what can you do, eh.)

(Тут надо сказать, что я в целом спокойно отношусь к литературе, обслуживающей повестку дня: во-первых, может, у автора и правда болит в районе расизма или мизогинии, а во-вторых, в реальной жизни тоже трудно отделить бытование сердца от рацио, эмоции и мысли — от общественного настроения — да и зачем.)

В общем Пауэрс написал героический эпос: мир — на пороге катастрофы, и спасти его пытается горстка людей, случайно не подверженных “эффекту наблюдателя,” которых все остальные считают в лучшем случае эксцентричными, в худшем — террористами. Сами герои воплощают разные сценарии борьбы в соответствии со своей личностью и судьбой, что одно и то же, и проходят каждый свой квест (я болела за художника и ученую, я всегда за них) с разными последствиями, с ветвящимися кое-где вариантами исхода (выпила? не выпила? нет ответа). И вот этот путь, трансформация наблюдателя — в участника, безумной — в пророчицу (и обратно), солдата — в предателя, рациональной личности — в мистическую и так далее, вдруг оборачивает эпос тёплой ламповой человеческой романной стороной, и эту книжку просто интересно читать. Правда интересно, удастся ли отстоять Мимаса, что там будет с каштанами, вязами, соснами и гинкго, закончит ли Адам диссертацию, соберёт ли Пат свою коллекцию, уйдёт ли Дороти от Рэя, перестанет ли Оливия слышать голоса, и каким будет следующий мир Нилая-джи, независимо от того, озабочена ты вопросами экологии или нет.

Впрочем, деревья и лес автор любит вполне заразительно: я сохранила себе на будущее научпоп про деревья и подумываю обресть какой-нибудь справочник, ибо, кроме самых распространенных, никакие кусты-деревья не узнаю. Стало быть, добрый дядя Пауэрс (выглядит он как двоюродный брат Стивена Кинга, если что) не только дал с интересом посидеть в тенёчке, позабыв про бытовуху, но и втихаря идею протолкнул. И если сила искусства не в этом, то в чём.

Power’s with the Ladies

Выхожу из вагона, иду к выходу из метро. С противоположной стороны платформы дядечка с пакетами смотрит на меня и вдруг притормаживает: Ladies first. Я улыбаюсь и благодарю, прохожу вперед. Он поднимается позади меня по ступенькам и бубнит:

This country is run by ladies, say sister, Theresa May, Her Majesty Queen Elisabeth the second, or, say sister, my ex-wife. Power is with the ladies.

— Damn right, — смеюсь и прохожу через турникет.

The Milkman by Anna Burns

В аудиокнигах сложно отметить цитату — нужно тормозить аудио, печатать со слуха в телефоне, куда-то сохранять… Пока соберешься, чтец уж начал следующую главу, возвращаться лень, хоть и жаль.

В The Milkman вот я не успела записать себе чудесный кусок про то, что люди не женятся на тех, на ком должны бы, потому что сильнее даже страха потери любимого (по политическим причинам, как Анна Бёрнс обтекаемо выражается, или другим каким) ужас от того, что можешь ведь и не потерять. И тогда до конца дней ваших будете обречены на любовь и принятие, на семейное, господи, счастье, а кто ж в состоянии этакое вынести и не сойти с ума.

Прямо отличный в целом роман, хотя конечно читать ирландскую литературу — отдельный вид мазохизма — столько боли на таком крошечном острове, что концентрация её выкручивает внутренности. У Бёрнс, кроме боли, сдержанной ярости и праведного возмущения, звенит натянутой струной паранойя, удушливый абсурд происходящего, тихий ужас обыденности.

Что происходит? К безымянной юной героине начинает, как говорили у нас в юности, клеиться некто Молочник, не настоящий молочник, а известный деятель местного сопротивления (renouncers of the state, ИРА в общем-то). Пару раз остановил машину, один раз пристроился к утренней пробежке, да как бы и не криминал, но на районе всем уже всё ясно. А героиня так старалась ни в чём не участвовать и ничего не знать, что даже по улицам ходила, уткнувшись в книгу — и непременно несовременную, века XIX, не позже. Не помогло.

Совсем немного времени прошло, и вот она уже для всех — девушка Молочника и молодые подружки сопротивленцев принимают её под крыло. Между тем, у неё есть типа-бойфренд (maybe-boyfriend), о котором не знает мама, зато Молочник в курсе, и которому, кажется, если что ноги переломают. А вокруг маленькое, душное, тесное общество, где настоящего молочника избивают за то, что не дал закопать оружие в своём саду, где каждая семья кого-то да потеряла, где ещё недавно был комендантский час и вообще — все и каждый на тебе как на войне.

И нужно скрываться, нужно умалчивать, нельзя жаловаться, особенно властям из-за моря, нельзя учить латынь в свободное время, нельзя хорошо готовить, если ты мужчина, а за всё, что вроде бы можно, придётся заплатить. Молчание становится залогом выживания, куда-то вдруг пропадают все имена, вместо Коноров, Шонов, Иэнов, Кир и Сирш — третий зять, вторая сестра, подруга детства, старший брат, Некто МакНекто (Somebody MacSomebody) и так далее, живые, но безымянные. И это приём конечно, литературщина, но работает — ярче, чётче видна степень умолчания, несвободы.

И над всем этим привычная вероятность: умереть можно в любой момент, по политическим ли причинам, или по нелепой случайности, а то и вовсе вслепую от яда безумицы Таблеточки (Tablets girl). Ну, просто здесь — так, и нечего тут роптать, выскочек нигде любят, а семья превыше всего, даже если станет погибелью твоей рано или поздно. То есть слухи, домыслы и сплетни о романе героини с террористом не так уж сильно повысили общий уровень опасности, скорее опасность вдруг вышла из-за угла, фамильярно скалясь, и сказала, — завтра заеду за тобой, детка, и кстати чувачку-то твоему передавай привет.

Чтение The Milkman (я, повторюсь, слушала) требует некоторого усилия: героиня рассказывает свою историю, но всё время сбивается: то о родителях типа-бойфренда, то вдруг о цвете неба за окном колледжа, который надо описать по-французски, то о настоящем молочнике, то о местных феминистках, то о чем-то и вовсе, кажется, постороннем. Поначалу меня это немного раздражало (я вообще нетерпелива), потом стало ясно, что всё это нужное, это кусочки из самой серёдки паззла, без которых целая картинка не соберётся.

Получилась в итоге история о людях: хорошие люди-то, любящие, верные, нежные и непреклонные, вот только территориальный диспут их испортил, ну так что ж. А коли родилась девочкой, то сама и виновата, ничего нового.

Ужасно любопытно, как переведут — если переведут.

 

The English investment in irony can hardly be overstated, which is why suggesting that an individual, or a community, might be incapable of appreciating it is especially damning. Irony is to the English what self-reliance is to Americans, or what linguistic cultivation is to the French: a core value often elevated to the status of myth. One might say that the English take pride in their sense of irony, though pride is not quite the right word for the national commitment to a mode of discourse that depends so entirely upon understatement. The belief that English irony, or the English sense of humor more broadly, amounts to an intangible national treasure is widespread. It is common to the point of cliché for English expats to list the national sense of humor among those aspects of life they most miss, along with Radio 4 and a decent cup of tea.

Эта цитата и далее (c) Rebecca Mead in The New Yorker

Статья начинается с “а не антисемит ли Корбин” (как многие английские левые его поколения он, разумеется, не антисемит, но антисионист — безусловно; тут эти вещи принято считать отдельными, правильно ли это — не знаю, но надо понимать дефиниции, которыми оперируют в подобных разговорах), но Корбин мне не интересен в целом и здесь он только повод поговорить об английской фетишизации иронии. И вот дальше в статье очень точное наблюдение:

Often, though, the violence of irony is turned outward. The British playwright David Hare, in the notes to his play “Plenty,” writes that, when foreign actors ask him why a character behaves in a certain way, he believes it is sufficient to reply, “Because you are English.” Hare goes on, “Irony is central to English humor, and as a people we are cruel to each other, but quietly.” In this sense, Corbyn’s charge that some people “don’t understand English irony” participates in a ratcheting up of cruelty in the name of humor. The next step beyond hurting an individual or a group with a joke at their expense is to insist that their pain, far from being a justified response to verbal violence, is a symptom of deficiency on their part. The charge that a person lacks a sense of humor is a familiar bully’s tactic. Women in particular will recognize that the phrase “Can’t you take a joke?” is an expression of menace, not an invitation to share a laugh.

И потом:

Irony requires a scrupulously refined emotional detachment. It is what the English have instead of therapy. … To be able to maintain an ironical approach to life means avoiding a more passionately committed or passionately expressive one. It means arming oneself in advance against the possibility of pain or disappointment, by building pain and disappointment into one’s emotional default.

Всё это, как по мне, какие-то ключевые вещи для более или менее комфортного общения с местными, хотя в целом mentality-related трудности в общении начинаются на таком уровне близости, которого у меня здесь ни с кем никогда не будет, кроме мужа, но он привык.

Quick Thought

Пока не забыла. Те три книжки из Букеровского списка, которые я успела прочитать (ну, Warlight ещё не закончила, но уже близко), — в общем об одном и том же: брошенные дети, украденное детство, сиротство посреди толпы. Все по-разному, но в главном вот про это (и теперь я вижу, как попал в список, например, Snap — ну потому что боль оставленных детей горит так ярко, что кто там убил кого, уже не очень важно).

In Our Mad & Furious City

Книжка Гунаратне — единственная из лонг-листа Букера, которая попала в мой список To Read до объявления номинантов. И по-моему, очень хорошая. Сейчас букмекеры на него ставят 12 к 1 (I’m tempted to place a bet), что ниже почти всех остальных конкурсантов, кроме Рэчел Кушнер и триллера Snap, и понятно почему: дебютная, очень такая здесь и сейчас — это место, это время, не настолько, наверное, общечеловеческая, как, не знаю, Ондатжи или как там его фамилия пишется, но я за него уже болею, потому что у него там есть настоящее и ещё потому, что вот тут я впервые почувствовала, что Лондон — немножко и мой город тоже.

And doing anything for love in a city that deny it, is a rebellion.

In Our Mad and Furious City by Guy Gunaratne

Там еще есть сцена, где мальчик кончил девочке в рот, а через минуту они уже снова на людях, и она поворачивается и уходит (walking as if I hadn’t even touched her), и ему вдруг грустно и обидно, хотя он знает, что сам виноват. И такой он откровенный тут, вот весь наружу, прямо как Сэлинджер со своим Холденом (и его героев тоже, наверное, будут считать мудаками всякие скучные дядьки).

Ну и конечно образ современного ирландского поэта очень хороший. Grime!

(И кстати пусть идут нафиг со своими комиксами. What’s next? A fucking cartoon?)